«Удмурт». Часть 5.
– Лена, неужели вы хотите сказать, что Президенту надо помнить подобную чепуху? Это же просто глупо.
Вместо того, чтобы рассердиться за наезд на ее начальника, Леночка деловито кивнула:
– Раньше я тоже так думала. Но это неверно, Шеф. Вам ведь приходилось когда-либо записывать номер телефона вашего друга?
– Конечно.
– Но ведь это тоже нечестно. Разве вы извиняетесь при этом перед другом, что не можете просто запомнить его телефон? Есть сведения, которые любой человек хотел бы держать в голове, если бы имел совершенную память. А раз это не так, то фиксировать их в архиве не более нечестно, чем записывать в записную книжку день рождения человека, чтобы не забыть о нем. Этот архив и есть гигантская записная книжка, в которой записано все, связанное с ним. Вам приходилось когда-нибудь разговаривать с действительно важной персоной?
Я задумался. Лена явно не имела в виду кого-либо из великих артистов. Да и вряд ли она вообще подозревала о их существовании.
– Как-то раз я встречался с губернатором Петербурга. Мне тогда было лет десять.
– Вы помните какие-нибудь подробности?
– Конечно, а как же! Дело было в цирке. Он сказал: «Как это ты умудрился сломать руку?», а я ответил: «Упал с перекладины». Тогда он сказал: «Со мной так тоже было в 10 лет, но я тогда сломал ключицу».
– А как вы думаете, помнил бы он обстоятельства этой встречи, если бы был жив и вы встретились?
– Конечно нет!
– А я думаю, что у него вполне могла быть запись на вас в его личном архиве. В архив включают и мальчиков потому, что через некоторое время они вырастают и становятся взрослыми. Смысл состоит в том, что каждый помнит в подробностях о таких встречах. Ведь для каждого человека самой важной персоной является он сам – и политик никогда не должен об этом забывать. Поэтому со стороны политического деятеля иметь возможность помнить о других людях те самые мелочи, которые они сами скорее всего помнят о нем – очень вежливо, дружелюбно и искренне. Да к тому же, так принято, по крайней мере среди политиков.
Так дешевле и проще всего завоевывать избирателя, так политики получают самых преданных помощников в регионах.
Глава 10.
Доктор проследил, чтобы я хорошо выспался, отдохнул, и мой организм покинули все ранее принятые стимуляторы и успокоительные. Я проснулся около полудня следующего дня, позавтракал в кабинете. Вскоре после завтрака появилась Лена.
– Доброе утро, господин Президент.
– Доброе утро, Лена. – Я кивнул головой в направлении гостиной. – Есть какие-нибудь новости?
– Нет, сэр. Все по-прежнему. Быков шлет вам свои наилучшие пожелания и приглашает, когда вам это будет удобно, к себе в комнату.
Лена проводила меня к нему в комнату. Вадим проводил совещание, на котором присутствовал и Леонид.
Увидев меня, Быков сказал:
– Спасибо, что пришли, шеф. Нам нужна помощь.
– Доброе утро. И что произошло?
Леонид кивнул на мое приветствие с обычной своей уважительностью, назвал меня шефом и попросил перенести совещание и распустить присутствующих для подготовки. Вадим кивнул.
– Мы хотим, чтобы вы знали, что когда вы два дня назад сказали большую речь в Торгово-промышленной палате, мы смогли проследить за реакциями. Там было много народу, трансляция, банкиры, олигархи, гости из штатов. Говоря прямо, С нашей стороны были те, кто могут залезть в чужие головы....
По тому, как смотрел на вас Посол и его помощник, мы поняли, что они в курсе возможной подмены. Но — помимо них нас заинтересовали реакции еще одного человека. Михаил Соколовский, тот самый...
«Тот самый» означало самого богатого человека страны. Я смотрел его файл. Крупнейший нефтяник, банкир, возможно, криминальный авторитет — тоже... Человек, который открыто оптом и в розницу скупал голоса в парламенте, проводил нужные ему законы. Он не платил столько налогов, что его резиденция была, по сути, крупнейшей офф-шорной зоной в стране. Большую часть своего капитала он сколотил, вначале, как комсомольских деятель, а потом, как замминистра топлива и энергетики. То, как он зарабатывал, вызывало вопросы — даже у меня. Он организовал аукционы, как чиновник, потом входил на них, как бизнесмен, довольно бесцеремонно оттесняя других претендентов — на халявные куски государственной собственности... А потом кинул и тех партнеров, с которым сотрудничал всего полгода назад...
Вы считаете, что он что-то подозревает?
Мы считаем, что степень его вовлеченности в этот вопрос — не уступает американскому послу, а кроме того, в его сопровождении был замечен парапсихолог, пытавшийся, скажем так, «читать» вас. Пока мы не вывели его из зала.
Я вдруг вспомнил несколько человек в зале. В том числе, одного, сидевшего в двух метрах от олигарха. У него был странный не мигающий взгляд очень черных глаз. Внутри меня вдруг повеяло холодом. Мне стало по настоящему страшно.... Сунул руку в карман. Перебирая камни, которые мне положил туда Шарков, я быстро пришел в себя.
– Зачем вы мне это говорите?…
– Секундочку. Средства массовой информации получили вчера странные и довольно агрессивные комментарии из пресс-службы олигарха. К тому же, вчера было несколько грубых комментариев в Думе. Наконец, со странными комментариями на этот счет, вчера занесло и нашего Премьера. Так что если вы не возражаете, Леонид уже написал текст. Дело только за вами. Вы выступите с этими тезисами в сегодняшней теле-беседе. С вами будет надежный человек из «пула», он не будет задавать некорректных вопросов, неудачные кадры можно будет переснять. В то же время, правильный результат такого выступления очень бы помог.
- Могу я увидеть доктора. Мне хотелось бы обменяться впечатлениями о том человеке.
- Договорились.
- Где будем записывать?
- Думаю, лучше сделать это в нашей же резиденции. Мы запишем, отредактируем и передадим ее в администрацию. Уже вечером это будет показано если не по всем, то по основным теле-каналам. Таким образом, вы сможете отбить нападки, разъяснить политику, и при этом, вам не придется даже покидать Дачу.
С момента нашей первой встречи я давно убедился, насколько Быков лучше понимает мою натуру, чем я – его. Он знал, что как актер я не могу отказаться от возможности выступить сразу по всем мировым СМИ. Мои выступления раньше никогда не транслировались, если не считать пары раз. Но и тогда моя физиономия всплыла на экране только на пару минут – это была эпизодическая роль. А тут такая прекрасная возможность…
Вадим убеждал меня так, словно я собирался отказаться:
– Если окажется сложно, мы можем сначала сделать запись, а потом просмотреть ее и переписать неудачные места.
– Ну хорошо. Где текст?
– У меня. – откликнулся Леонид.
– Позвольте мне прочесть и проверить его.
– Что вы имеете в виду? У вас еще будет куча времени изучить его?
– Что, текст у вас не с собой?
– Нет, почему же. С собой.
– Тогда позвольте мне прочитать его.
Соловьев забеспокоился.
– Вы получите его за пару часов до записи. Такие вещи лучше читать спокойно.
– Давно известно, что из всех экспромтов, самые лучшие – это заранее подготовленные. Леонид, это моя профессия, так что я знаю лучше.
– Но вы ведь прекрасно справляетесь вообще без подготовки. Эта сегодняшняя речь почти то же самое, и мне хотелось бы, чтобы вы прочитали ее примерно так же, как выступали перед корреспондентами.
Чем сильнее сопротивлялся Леонид, тем сильнее проступала во мне личность Президента. Наверное, Вадим тоже заметил эти нотки, и решив, что «Президент» вот-вот вспыхнет и начнет метать гром и молнии, быстро сказал:
– Ради бога, Леня! Дай ему эту речь.
Соловьев фыркнул и бросил мне листки. Я поблагодарил его и, ничего не сказав, углубился в чтение.
Пробежав глазами текст, я поднял голову.
– Ну как? – спросил Быков.
– Здесь минут на пять рассказ о текущих делах, столько же — о прошлых договоренностях, немного – аргументы, свидетельствующие о правильности внешней политики. В общем, почти то же самое, что уже было в речах, которые я слушал раньше.
– Правильно, – согласился Вадим. – Мы хотим убрать любые сомнения в том, что на месте президента находится новый человек. Мы хотим, чтобы у противника была четкая убежденность, что его провокация сорвалась, с президентом ничего не случилось. Он жив-здоров, абсолютно уверен в себе и своей политике, ссылка на вчерашние события подчеркнет, что это никакая не запись прошлых лет... логика выступления держится именно на этом. Как вы понимаете, мы собираемся отмести нападки и заявить о некоторых нюансах, которые покажут наши действия в выигрышном свете.
– Понимаю. Но вы упускаете возможности размазать оппонентов. Может, это конечно и неплохо, но…
– Что «но»? Что-нибудь не так?
– Нет, просто стиль речи … В нескольких местах придется заменить кое-какие выражения. Он бы так не выразился.
У Соловьева сорвалось слово, которое может быть, не следовало бы произносить в присутствии девушки; я холодно взглянул на него.
– А теперь послушайте меня, господин Бушуев, – возмутился он. – Кто может знать, как выразился бы в этом случае Президент? Вы? Или человек, который вот уже три года пишет ему все речи?
Я сдержался, ведь в его словах была доля правды.
– И тем не менее, – ответил я, – место, которое в печатном тексте смотрится не плохо, может не прозвучать как следует в речи. Президент умеет блестяще выступать на публике: четко, просто и оригинально в каждой мысли. А теперь, давайте возьмем эту речь. Вот слово «последовательность», которое вы употребили в разных оборотах. Я бы им, может быт, и воспользовался, потому что я пижон, люблю многосложные слова и мне нравится показать эрудицию. Но Президент, наверняка сказал бы вместо этого «логика», а применительно к оппозиции сказал бы не «пожелание», а «каприз». И сказал бы он так потому, что в этих словах больше «души», и они сильнее выражают его мысли.
– Вы бы лучше подумали о том, как подготовиться выступить! А уж о словах позвольте побеспокоиться мне.
– Вы видимо не поняли меня, Леонид. Меня совершенно не волнует, что представляет из себя эта речь с точки зрения политики. Мое дело – имперсонизация. И я не могу согласиться с теми словами своего персонажа, которые ему не свойственны. Это выглядело бы неестественно и глупо, как осел, говорящий по французски. А вот если я прочту речь так, как он обычно их читал, это будет эффектно само по себе даже без какого-то актерства..
– Послушайте, Слава, вас наняли не для того, чтобы писать речи. Вас наняли для того, чтобы…
– Тихо! – прикрикнул на него Вадим, матюкнулся – Давай-ка поменьше этих «Слав». Лена, ты что скажешь?
– Как я понимаю, шеф, вы возражаете только против некоторых выражений?
– В общем-то да. На мой взгляд еще следовало бы вырезать мутноватые нападки на Премьер-министра и откровения на тему о том, кто из олигархов стоит за спиной у депутатов. Все это звучит как-то не естественно. Он бы либо сказал прямо — либо смолчал. А так...
Лицо Вадима помрачнело.
– Вообще-то это место вставил я сам, и может быть, вы тут правы. Шеф всегда дает людям возможность додумать кое о чем самостоятельно. – Хорошо, сделаем так. Вы внесете сами все изменения, которые сочтете необходимыми. После этого мы запишем ваше выступление и просмотрим его. Если понадобится – изменим кое-что, в крайнем случае можем вообще отменить выступление или перенести его на другой день – «по техническим причинам». – Он мрачно улыбнулся.– Да, Леонид, именно так мы попробуем поступить.
– Но это совершенно вопиюще…
– Нет, именно так мы и поступим, Леонид.
Соловьев резко встал и рассердившись, выбежал из кабинета. Вадим вздохнул.
– Ему всегда претила сама мысль о том, что кто-то, кроме шефа, может давать ему указания. Но человек он очень способный. Шеф, когда вы будете готовы к записи?
– Не знаю. Но буду готов, когда нужно.
Лена вместе со мной вернулась в кабинет. Когда она закрыла дверь, я сказал:
– Лена, солнышко, примерно с три часа вы мне не понадобитесь. Если вам не трудно, зайдите к доктору и попросите у него еще стимуляторов. Они могут понадобиться.
– Да, шеф, – она направилась к двери. – Только, шеф?
– Да?
– Просто я хотела сказать – не верьте, что Леонид писал за Него речи.
– А я и не верю. Ведь я слышал столько его речей — и читал эту.
– Леня, конечно, писал иногда ему речи. Как и Олег, впрочем. Даже я иногда занималась этим. Шеф использовал любые хорошие идеи, откуда бы они ни исходили. Но когда он выступал, то это были целиком и полностью его собственные мысли. От первого до последнего слова.
– Я знаю, Лена. Просто жаль, что именно эту речь он не написал заранее.
– Просто постарайтесь сделать все, что в ваших силах.
Так я и сделал. Начал с того, что заменил дюжину многосложных слов, от которых можно было вывихнуть челюсть и от которых могли взвыть собаки – более простыми синонимами. Потренировался — и вышел из себя, порвав речь в клочки.
Только полная импровизация доставляет актеру настоящее удовлетворение, и как же редко приходится иметь с ней дело.
В качестве слушателя я выбрал только Лену, и получил от Вадима заверения, что меня никто не будет подслушивать (хотя думаю, что этот гаденыш подслушивал). Я оделся, как для встречи с журналистами, сел в кресло и нажал на «Пуск». Через три минуты после того, как я начал говорить, Лена заплакала, а к тому времени, как я закончил (двадцать минут – сколько было запланировано для телевидения), она сидела неподвижно, в слезах и в оцепенении. Нет, я не позволили себе вольностей с позицией Президента; я просто немного изменил «упаковку» его мыслей, воспользовавшись выражениями из его прежних речей и собственным здравым смыслом, как я понимал Его.
Странно – я верил каждому слову из того, что говорил. И я был доволен, так как речь у меня получилась действительно отличной.
После этого мы собрались все вместе прослушивать мою запись и мое стереоизображение. Здесь было двое не посвященных, присутствие которых по мнению Вадима, должно было сдерживать Соловьева. Когда запись кончилась, я спросил:
– Ну как? Что будем исправлять?
Он вынул изо рта зубочистку и ответил:
– Нет. Если хотите мое мнение, то пустите запись в том виде, в каком она получилась.
Леонид снова вышел, но приглашенный на просмотр руководитель Совета Безопасности подошел ко мне почти со слезами на глазах:
– Господин Президент, это было здорово!
– Спасибо, Сергей Александрович!
Министр Внутренних дел вообще смотрел в пол, и казалось, не мог произнести ни слова.
Вскоре после просмотра я опять отключился. Полная имперсонизация с образом всегда выжимает меня досуха.
Часть шестая. Глава 11.
Я проспал больше восьми часов, пока меня не разбудили Быков с Габиуллиным.
– Шеф?
– Секундочку, что случилось?
Они выглядели обеспокоенными. Я никак не мог понять, чем. У них на лицах были смешаны и триумф, и беспокойство и смущение.
– Что случилось, Олег?
Следственный комитет арестовал Соколовского. Несколько групп начали работу по разным адресам. Они провели выемку документов...
Спросонья я всегда туго соображаю, и чтобы прояснить свои мысли, я помотал головой.
– А отчего это вас так беспокоит, Олег? Ведь вы, кажется, хотели не только дать объяснения, но и врезать по тем, кто действует против нас? И вопрос неожиданно стал решаться — сам собой.
– Да, конечно… Но… – он запнулся.
– Но что? Я не понимаю. Вы несколько лет строили планы, как свалить премьера, доставшего с прежней администрации. Вы знали, насколько ненадежны как союзники олигархи. Теперь вы добились своего. Снимите их, арестуйте, судите... – а вы выглядите как невеста, которая на свадьбе начинает размышлять, не бросить ли ей эту затею.
– Э-э-э… Вы еще мало сталкивались с политикой.
– Политика лишь самая грязная сторона обычной жизни. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Только меня от нее никогда не заводило и я избавлен от зависимости от нее.
– Видите ли, в политике главное – точно выбрать время.
– Именно так всегда и говорил мой родной папаша, прикрывая туда путь. А теперь, если я правильно вас понял, вы предпочли бы, чтобы ваши враги продолжали втихую сидеть во власти. Вредить и саботировать вашу работу. И к тому же иметь возможность нанести по вам удар неожиданно или мешать исподтишка?
– Позвольте, я объясню. Да мы действительно понимаем, что противники выступили в открытую против нас. Мы можем выиграть любое открытое противостояние, но сейчас ситуация зашла, похоже, слишком далеко. И мы не можем влиять... контролировать ситуацию...
– Ах, вот оно что. Вы не уверены, что победите? Вы думаете, что позволяя противникам сидеть во власти, саботируя вашу работу, вы можете стать сильней?
Олег задумался.
– Нет. Я думаю, что у нас довольно много шансов победить на любых выборах, да и без них.
– Так может быть, я все еще не проснулся? Разве вы не хотите держать страну под контролем?
– Конечно хотим. Но разве вы не понимаете, что означает для нас этот вызов?
– Я читал конституцию. Позовите министра внутренних дел и Госбезопасности. Они услышали речь и поняли ее как прямое поручение. Они имели достаточно материалов, чтобы арестовать Соколовского — в любой момент. Если они не могли сделать этого — без легкого намека на это, значит, болезнь президента и вы — сдерживали их от того, как все должно было все развиваться, само собой.
- Да... но понимаете...
Я понял, что это действительно довольно странно, не иметь воли сделать ни одного самостоятельного решительного поступка. Даже невзирая на всю мое антипатию к политике:
- Поясните подробней.
– У оппозиции есть несколько уровней и несколько направлений. Так же как есть несколько уровней неприкосновенности.
- То, что при больном президенте, этой информации у американцев – против него, уверенно и не боясь, выступают несколько мощных сил, говорит о том, что наш настоящий противник готов пойти в открытое наступление по всем фронтам и, оставаясь сам в тени, собирает против нас все силы.
- Но мы с ослабленными позициями, пускаемся в самое пекло...
Я старался понять его объяснения, но вдруг мое внимание занял совсем другой вопрос:
- А что американцы?
- На уровне МИДа идут приготовления к визиту Буша в Москву.
– Что? Американского президента? Ну, знаете ли! – тут я вспомнил снова, что никогда не занимался политикой и всегда старался быть подальше даже от обычных театральных интриг. В тот единственный раз, когда я попытался влезть в актерские разборки, и превратности моей профессии лишили меня сначала работы, а потом и денег.
– Так вы собираетесь отменить аресты, оправдать и защитить противника, сдаваться – и не станете отвечать? В принципе я не возражаю. Мне все равно, это не мои игры. У вас наверное всегда найдется возможность спровадить меня в тихое место, если вдруг вы почувствуете, что моя работа здесь окончена.
– Что? Бога ради, не волнуйтесь о себе. Когда вам будет надо, мы найдем десяток способов поменять вам документы и поселить вас жить добропорядочным бюргером недалеко Москвы или пошлем куда-нибудь под присмотром на острова в Тай или на Филиппины.
– Прошу прощения. Я забыл, что у вас на уме всегда более серьезные проблемы.
– Разве вы не понимаете? Президент сейчас не может появиться на людях. Он даже не сможет принять самостоятельное решение. Они нас спровоцировали — мы сделали рискованный ход и оказались в ситуации, когда любой ход предельно рискован...
– Что? Минутку, минутку… Не спешите. Во первых расскажите что с президентом. Как идет восстановление? Он уже начал вставать?
– У него был удар.. Он не приходил в сознание два дня. Как раз после той встрече в Торгово-промышленной палате. Мы все очень надеемся на его выздоровление, но похоже противники были в курсе его проблем...
– Но вы не уверены?
– Мы не можем быть уверены до конца. Шарков говорит, что о подобных воздействиях парапсихологии или химии нет клинических данных. Все зависит каждого отдельно взятого индивидуума и от того, какой именно наркотик был ему введен. Или того, какой экстрасенс повлиял...
- Вы хотите сказать, что страна осталась без президента, администрацию вынудили начать активные действия. Вы поссорились с олигархами, напрягли бизнес-элиту, воодушевили военных... А все, что у вас есть, это загримированный актер, который не имеет представления о политике?
- Ну... в некотором роде — да...
Я задумался.
- А как бы вы представили себе отступление в данной ситуации? Может быть, наступления и нет. Все идет само-собой. А то, что вы истерите — это просто паника в незнакомой ситуации...
Глава 12.
Сторонясь любой политики, будучи не искушенным в ней, обманом и из-за денег я вдруг оказался там, на самом верху и по самые по уши...
Нет, как актера меня заводила эта роль: льстили выходы на публику, софиты, внимание, регулярные появления в СМИ, сцена, зрители, журналисты, пожалуй, какой-то стимул давали наркотики — и я с удовольствием увязал в этой игре все глубже и глубже.
Судьба актера не отличается большим выбором.
Сегодня я играл в театре, в который никогда бы не зашел по доброй воле,
в пьесе, которая мне сначала не нравилась,
вначале просто изображая политика,
потом разговаривая от него,
затем позволяя себе додумывать за него слова и поступки —
я очутился в Игре, далеко выходящей за пределы своего круга, происхождения, компетентности.
Но я бы соврал, если бы сказал, что эта роль мне не нравилась: я делал то, о чем мечтает каждый актер: был на сцене каждый день, чувствовал драйв, импровизировал, порол отсебятину и иногда выходил за пределы авторского текста.
Заигравшись, я спровоцировал ситуацию, которая выходила далеко за пределы Театра. Брошенные слова попали в систему, получили резонанс, система стала жить своей жизнью, пошла «отсебятина» и реакция «зрителей». Отвечать за резонанс мне совсем не хотелось. И не хотелось заставлять отвечать за них — ту команду, призвала меня на эту роль, и которая знала о бардаке, в котором находился Театр.
Но «театр» играл спектакль,
Show must go on - и бросать «театр» я не мог.
После ареста Соколовского, события вокруг него стали стремительно развиваться, И можно было бы посочувствовать олигарху, который зарвался. Но с другой стороны, как я узнавал, одновременно стало стремительно ухудшаться состояние настоящего президента. Словно кто-то давил на управлявшие им неизвестные нам кнопки. Он умирал, угасая с каждый часом, не смотря на капельницы и лекарства.
Подозрения ближнего окружения подтверждались, Президент все-таки стал объектом атаки нового и неизвестного вида оружия. И при том, мы по прежнему не имели никакого представления, был ли это яд, вирус, то ли это было нематериальное воздействие неизвестной нам природы. Можно было приблизительно указать замешанных, но было невозможно каким-то образом объявить об атаке публично и назвать виновных.
Те, кто были в теме, понимали, что была совершена крупная диверсия не столько против конкретной личности, а против всей страны. Фактически началась война, но при этом, показывать вид или реагировать на ситуацию — было невозможно.
- Получается, что они держали его на поводке — до тех пор, пока я не пошел в атаку против их интересов? — спросил я Быкова.
- Честно говоря, я все больше в этом уверен. И доктор тоже.
- Тогда получается, что за нападением стоят дипломаты, первые лица оппозиции, кто-то из прежней администрации?
Быков покачал головой.
- Совсем необязательно. Скорей всего, даже наоборот. К примеру, дипломаты могли только создать условия для того, чтобы носитель оружия подошел к президенту на дистанцию воздействия. Оппозиция могла приблизить человека на нужное расстояние. Но пока мы не знаем «как» и «кто» - это лишь слова. Мы можем догадываться, что лица, которые применили оружие — связаны с дипломатами. Но ничего вменить в вину им не удастся. Они недосягаемы. Они уважаемые члены общества. Ведь они действительно могли ничего не знать, с ними могли вести Игру, как с пешками, рекомендовав или дав указание послу, олигарху или кому-то еще — на целесообразность совершения каких-то конкретных действий, не сообщая им про действительные причины. К тому же, подобная атака могла пройти не с первого раза... люди могли примелькаться.
- Но это прошло в посольстве и об этом знал олигарх, значит они могли оказаться если не управляемыми, то связанными с этими диверсантами?
– Боюсь, что именно так и обстоит дело.
Я помотал головой.
– Да уж... грязная политика.
– Не всегда – твердо ответил Быков. – Нет такого понятия «грязная политика»... это просто правила Игры. Просто иногда пелена спадает и натыкаешься на грязь, и кажется что кто-то хуже остальных.
– Не вижу разницы.
– Разница то есть. Какой-нибудь посол или олигарх, действительно, может быть марионеткой. И может быть управляемым скажем, шайкой негодяев за его спиной. Но Лидер обычно публичное лицо, который не может постоянно играть на несколько фронтов. Шеф все-таки является сильной личностью, и он никогда не был ничьей марионеткой. Он верит в правоту своего дела, он отвечает за свои слова, ведет за собой людей, которые действуют исходя из внутренних убеждений. Имея в виду него, могу утверждать, что тут грязи нет.
По конституции власть следовало передавать премьеру. Однако здесь была заминка. Личность премьера внушала президенту и его окружению стойкое отвращение.
В политике всегда много конкуренции. Это делает ее еще в этом очень близкой театру. Со стороны иногда кажется, что театр всегда может выгнать плохого актера, избавиться от интригана, стать единой командой. Но так кажется только со стороны. Театр — это своеобразный клубок из разных личностей и разных интересов, иногда совершенно противоположных. Театр — это не только сцена, но и кулисы. А там — та же политика.
Странное отношение к тому, кто по конституции был «вторым номером», кто стоял за спиной Президента, готовый за ним «подхватить знамя» - не было ни для кого загадкой. Этого человека назначили сверху — много лет назад, взяв с президента определенный набор обязательств: моральных, материальных и кадровых.
Михаил Безизьянов был фигурой харизматической.
Мне приходилось видеть таких актеров.
Любой нормальный человек испытывает к такому типажу самую искреннюю симпатию. «Красавчик». Такие в кино всегда получали главные роли - героев любовников, отважных милиционеров, уверенных в себе морализаторов, партийных секретарей и чекистов... Это не плохо — не хорошо, как говорится... Бог дал... Он всегда держался просто, естественно, обладал бархатным тембром, красиво говорил. Нравился женщинам, готовым «штабелями» лечь с ним. Но он как никто другой знал о своих природных талантах. И что греха таить — пользовался этими талантами.
Если не вслушиваться в слова, в интонации и особенно не смотреть на такого актера за пределами сцены — можно годами не замечать, что его настоящие поступки бесконечно далеки от той роли, которую он пытается играть.
Это все было далеко от меня и я был одним из немногих людей, к которым лично я испытывал искреннюю симпатию. Даже не смотря на шлейф из донесений и слухов — о том, как реальный человек отличался от своего публичного образа.
Если актер хорош собой, и пьеса написана правильно, то зритель может наслаждаться его присутствием такого актера на сцене и купаться в интонациях его голоса.
Что говорит человек не играет никакой роли.
Толпа принимает «образ», а не программу.
Толпе нужна икона, а не живой человек.
Собственно, потому в политике часто надо пристально всматриваться в человека и вслушиваться в его слова.
Его роль в администрации Быков назвал «смотрящий». Этакий наблюдатель, от которого не требовалось ни работы, ни действий. Собственно потому он и не обладал никакими настоящими рычагами. Он был своеобразным балансом (или баластом, как шутил Соловьев), чтобы президент не забывал, как он оказался президентом, кто его поставил, и какие обещания он давал.
Что мне надо было делать, чтобы играть роль Президента и чтобы выжить?
В политике не принято брать назад слова или действия. Собственно это тоже сближает политику с театром. Сейчас понимаю, что в той ситуации, если бы я стал играть отступление, брать свои слова про Соколовского назад — в игру мог «включиться» мой труп. Я кончено, доверял тем людям в окружении президента, с которыми общался. Однако... в случае отступления, мой труп мог стать намного полезней меня живого.
Я уже убедился, что в отсутствии живого президента, его окружение может поддерживать видимость его нормальной работы несколько недель и даже месяцев.
В театре ответственность другая. И больше ситуаций, когда твой неудачный «перформанс» можно переиграть, развернуть, обыграть иначе... В конце-концов, актер может гениально отыграть свой ляп, может гениально сыграть на следующий день. И в театре проигравшего актера не пристреливают. В театр не попадают безвозвратно, без малейших шансов оттуда выбраться... Цена ошибки в театре — велика, но не настолько, как в политике.
Однако все было не так уж плохо. Во-первых, противник, кем бы он ни был — ничего не понимал в ситуации тоже. С арестом Соколовского — он лишился одной из своих самых сильных карт. Кроме того, противник вряд ли хорошо понимал ситуацию с двойником, ведь тогда он не стал бы «дожимать» настоящего президента, делая мою фигуру более сильной.
Судя по тому, что я понимал про Соколовского, тюрьма для него была только началом. На мой стол вдруг стали попадать многочисленные отчеты силовиков — и не только про Соколовского.
Наверно любой актер сам по себе уже безжалостный циник. Роль политика делает эту природу еще более жесткой. Сочувствия и жалости этот человек во мне не вызывал никаких. Я понимал, что он был как-то связан с болезнью и устранением настоящего президента. Люди, которые были связаны с олигархом — имели непосредственное отношение к оружию, которое было применено. Мои действия были защитой, возмездием, пусть это прозвучит громко «государственной обороной».
Но понимая, что моя жесткость спровоцировала атаку на настоящего президента, мне иногда все-таки хотелось сделать что-то, чтобы спасти его. Даже отменить действия силовиков. Отменить свои слова, свое выступление.
Через два дня я выступал на коллегии Министерства внутренних дел. Мое появление встретили аплодисментами. Я понимал — почему: именно я инициировал действия, основанные на общественном протесте против беспредела бизнеса, бессилия власти. Возможно, эти аплодисменты относились не совсем ко мне. Однако в тот момент я снова прислушался к реакции публики — и повторил то, что говорил раньше, усилив некоторые пассажи и интонации.
В разных тезисах и с разной силой я повторял все то, что говорил накануне. Меня раз двадцать прерывали аплодисментами. Десятиминутное выступление продолжалось почти час. Если бы лидера страны можно было вызывать «на бис», в тот день мы с силовиками переписали бы все театральные рекорды у Гинесса. Ну, кроме Северной Кореи, наверно...
Наверно, политические лидеры, не хуже актеров должны чувствовать ожидания публики.
Продолжение - https://radmirkilmatov.livejournal.com/149735.html
Вместо того, чтобы рассердиться за наезд на ее начальника, Леночка деловито кивнула:
– Раньше я тоже так думала. Но это неверно, Шеф. Вам ведь приходилось когда-либо записывать номер телефона вашего друга?
– Конечно.
– Но ведь это тоже нечестно. Разве вы извиняетесь при этом перед другом, что не можете просто запомнить его телефон? Есть сведения, которые любой человек хотел бы держать в голове, если бы имел совершенную память. А раз это не так, то фиксировать их в архиве не более нечестно, чем записывать в записную книжку день рождения человека, чтобы не забыть о нем. Этот архив и есть гигантская записная книжка, в которой записано все, связанное с ним. Вам приходилось когда-нибудь разговаривать с действительно важной персоной?
Я задумался. Лена явно не имела в виду кого-либо из великих артистов. Да и вряд ли она вообще подозревала о их существовании.
– Как-то раз я встречался с губернатором Петербурга. Мне тогда было лет десять.
– Вы помните какие-нибудь подробности?
– Конечно, а как же! Дело было в цирке. Он сказал: «Как это ты умудрился сломать руку?», а я ответил: «Упал с перекладины». Тогда он сказал: «Со мной так тоже было в 10 лет, но я тогда сломал ключицу».
– А как вы думаете, помнил бы он обстоятельства этой встречи, если бы был жив и вы встретились?
– Конечно нет!
– А я думаю, что у него вполне могла быть запись на вас в его личном архиве. В архив включают и мальчиков потому, что через некоторое время они вырастают и становятся взрослыми. Смысл состоит в том, что каждый помнит в подробностях о таких встречах. Ведь для каждого человека самой важной персоной является он сам – и политик никогда не должен об этом забывать. Поэтому со стороны политического деятеля иметь возможность помнить о других людях те самые мелочи, которые они сами скорее всего помнят о нем – очень вежливо, дружелюбно и искренне. Да к тому же, так принято, по крайней мере среди политиков.
Так дешевле и проще всего завоевывать избирателя, так политики получают самых преданных помощников в регионах.
Глава 10.
Доктор проследил, чтобы я хорошо выспался, отдохнул, и мой организм покинули все ранее принятые стимуляторы и успокоительные. Я проснулся около полудня следующего дня, позавтракал в кабинете. Вскоре после завтрака появилась Лена.
– Доброе утро, господин Президент.
– Доброе утро, Лена. – Я кивнул головой в направлении гостиной. – Есть какие-нибудь новости?
– Нет, сэр. Все по-прежнему. Быков шлет вам свои наилучшие пожелания и приглашает, когда вам это будет удобно, к себе в комнату.
Лена проводила меня к нему в комнату. Вадим проводил совещание, на котором присутствовал и Леонид.
Увидев меня, Быков сказал:
– Спасибо, что пришли, шеф. Нам нужна помощь.
– Доброе утро. И что произошло?
Леонид кивнул на мое приветствие с обычной своей уважительностью, назвал меня шефом и попросил перенести совещание и распустить присутствующих для подготовки. Вадим кивнул.
– Мы хотим, чтобы вы знали, что когда вы два дня назад сказали большую речь в Торгово-промышленной палате, мы смогли проследить за реакциями. Там было много народу, трансляция, банкиры, олигархи, гости из штатов. Говоря прямо, С нашей стороны были те, кто могут залезть в чужие головы....
По тому, как смотрел на вас Посол и его помощник, мы поняли, что они в курсе возможной подмены. Но — помимо них нас заинтересовали реакции еще одного человека. Михаил Соколовский, тот самый...
«Тот самый» означало самого богатого человека страны. Я смотрел его файл. Крупнейший нефтяник, банкир, возможно, криминальный авторитет — тоже... Человек, который открыто оптом и в розницу скупал голоса в парламенте, проводил нужные ему законы. Он не платил столько налогов, что его резиденция была, по сути, крупнейшей офф-шорной зоной в стране. Большую часть своего капитала он сколотил, вначале, как комсомольских деятель, а потом, как замминистра топлива и энергетики. То, как он зарабатывал, вызывало вопросы — даже у меня. Он организовал аукционы, как чиновник, потом входил на них, как бизнесмен, довольно бесцеремонно оттесняя других претендентов — на халявные куски государственной собственности... А потом кинул и тех партнеров, с которым сотрудничал всего полгода назад...
Вы считаете, что он что-то подозревает?
Мы считаем, что степень его вовлеченности в этот вопрос — не уступает американскому послу, а кроме того, в его сопровождении был замечен парапсихолог, пытавшийся, скажем так, «читать» вас. Пока мы не вывели его из зала.
Я вдруг вспомнил несколько человек в зале. В том числе, одного, сидевшего в двух метрах от олигарха. У него был странный не мигающий взгляд очень черных глаз. Внутри меня вдруг повеяло холодом. Мне стало по настоящему страшно.... Сунул руку в карман. Перебирая камни, которые мне положил туда Шарков, я быстро пришел в себя.
– Зачем вы мне это говорите?…
– Секундочку. Средства массовой информации получили вчера странные и довольно агрессивные комментарии из пресс-службы олигарха. К тому же, вчера было несколько грубых комментариев в Думе. Наконец, со странными комментариями на этот счет, вчера занесло и нашего Премьера. Так что если вы не возражаете, Леонид уже написал текст. Дело только за вами. Вы выступите с этими тезисами в сегодняшней теле-беседе. С вами будет надежный человек из «пула», он не будет задавать некорректных вопросов, неудачные кадры можно будет переснять. В то же время, правильный результат такого выступления очень бы помог.
- Могу я увидеть доктора. Мне хотелось бы обменяться впечатлениями о том человеке.
- Договорились.
- Где будем записывать?
- Думаю, лучше сделать это в нашей же резиденции. Мы запишем, отредактируем и передадим ее в администрацию. Уже вечером это будет показано если не по всем, то по основным теле-каналам. Таким образом, вы сможете отбить нападки, разъяснить политику, и при этом, вам не придется даже покидать Дачу.
С момента нашей первой встречи я давно убедился, насколько Быков лучше понимает мою натуру, чем я – его. Он знал, что как актер я не могу отказаться от возможности выступить сразу по всем мировым СМИ. Мои выступления раньше никогда не транслировались, если не считать пары раз. Но и тогда моя физиономия всплыла на экране только на пару минут – это была эпизодическая роль. А тут такая прекрасная возможность…
Вадим убеждал меня так, словно я собирался отказаться:
– Если окажется сложно, мы можем сначала сделать запись, а потом просмотреть ее и переписать неудачные места.
– Ну хорошо. Где текст?
– У меня. – откликнулся Леонид.
– Позвольте мне прочесть и проверить его.
– Что вы имеете в виду? У вас еще будет куча времени изучить его?
– Что, текст у вас не с собой?
– Нет, почему же. С собой.
– Тогда позвольте мне прочитать его.
Соловьев забеспокоился.
– Вы получите его за пару часов до записи. Такие вещи лучше читать спокойно.
– Давно известно, что из всех экспромтов, самые лучшие – это заранее подготовленные. Леонид, это моя профессия, так что я знаю лучше.
– Но вы ведь прекрасно справляетесь вообще без подготовки. Эта сегодняшняя речь почти то же самое, и мне хотелось бы, чтобы вы прочитали ее примерно так же, как выступали перед корреспондентами.
Чем сильнее сопротивлялся Леонид, тем сильнее проступала во мне личность Президента. Наверное, Вадим тоже заметил эти нотки, и решив, что «Президент» вот-вот вспыхнет и начнет метать гром и молнии, быстро сказал:
– Ради бога, Леня! Дай ему эту речь.
Соловьев фыркнул и бросил мне листки. Я поблагодарил его и, ничего не сказав, углубился в чтение.
Пробежав глазами текст, я поднял голову.
– Ну как? – спросил Быков.
– Здесь минут на пять рассказ о текущих делах, столько же — о прошлых договоренностях, немного – аргументы, свидетельствующие о правильности внешней политики. В общем, почти то же самое, что уже было в речах, которые я слушал раньше.
– Правильно, – согласился Вадим. – Мы хотим убрать любые сомнения в том, что на месте президента находится новый человек. Мы хотим, чтобы у противника была четкая убежденность, что его провокация сорвалась, с президентом ничего не случилось. Он жив-здоров, абсолютно уверен в себе и своей политике, ссылка на вчерашние события подчеркнет, что это никакая не запись прошлых лет... логика выступления держится именно на этом. Как вы понимаете, мы собираемся отмести нападки и заявить о некоторых нюансах, которые покажут наши действия в выигрышном свете.
– Понимаю. Но вы упускаете возможности размазать оппонентов. Может, это конечно и неплохо, но…
– Что «но»? Что-нибудь не так?
– Нет, просто стиль речи … В нескольких местах придется заменить кое-какие выражения. Он бы так не выразился.
У Соловьева сорвалось слово, которое может быть, не следовало бы произносить в присутствии девушки; я холодно взглянул на него.
– А теперь послушайте меня, господин Бушуев, – возмутился он. – Кто может знать, как выразился бы в этом случае Президент? Вы? Или человек, который вот уже три года пишет ему все речи?
Я сдержался, ведь в его словах была доля правды.
– И тем не менее, – ответил я, – место, которое в печатном тексте смотрится не плохо, может не прозвучать как следует в речи. Президент умеет блестяще выступать на публике: четко, просто и оригинально в каждой мысли. А теперь, давайте возьмем эту речь. Вот слово «последовательность», которое вы употребили в разных оборотах. Я бы им, может быт, и воспользовался, потому что я пижон, люблю многосложные слова и мне нравится показать эрудицию. Но Президент, наверняка сказал бы вместо этого «логика», а применительно к оппозиции сказал бы не «пожелание», а «каприз». И сказал бы он так потому, что в этих словах больше «души», и они сильнее выражают его мысли.
– Вы бы лучше подумали о том, как подготовиться выступить! А уж о словах позвольте побеспокоиться мне.
– Вы видимо не поняли меня, Леонид. Меня совершенно не волнует, что представляет из себя эта речь с точки зрения политики. Мое дело – имперсонизация. И я не могу согласиться с теми словами своего персонажа, которые ему не свойственны. Это выглядело бы неестественно и глупо, как осел, говорящий по французски. А вот если я прочту речь так, как он обычно их читал, это будет эффектно само по себе даже без какого-то актерства..
– Послушайте, Слава, вас наняли не для того, чтобы писать речи. Вас наняли для того, чтобы…
– Тихо! – прикрикнул на него Вадим, матюкнулся – Давай-ка поменьше этих «Слав». Лена, ты что скажешь?
– Как я понимаю, шеф, вы возражаете только против некоторых выражений?
– В общем-то да. На мой взгляд еще следовало бы вырезать мутноватые нападки на Премьер-министра и откровения на тему о том, кто из олигархов стоит за спиной у депутатов. Все это звучит как-то не естественно. Он бы либо сказал прямо — либо смолчал. А так...
Лицо Вадима помрачнело.
– Вообще-то это место вставил я сам, и может быть, вы тут правы. Шеф всегда дает людям возможность додумать кое о чем самостоятельно. – Хорошо, сделаем так. Вы внесете сами все изменения, которые сочтете необходимыми. После этого мы запишем ваше выступление и просмотрим его. Если понадобится – изменим кое-что, в крайнем случае можем вообще отменить выступление или перенести его на другой день – «по техническим причинам». – Он мрачно улыбнулся.– Да, Леонид, именно так мы попробуем поступить.
– Но это совершенно вопиюще…
– Нет, именно так мы и поступим, Леонид.
Соловьев резко встал и рассердившись, выбежал из кабинета. Вадим вздохнул.
– Ему всегда претила сама мысль о том, что кто-то, кроме шефа, может давать ему указания. Но человек он очень способный. Шеф, когда вы будете готовы к записи?
– Не знаю. Но буду готов, когда нужно.
Лена вместе со мной вернулась в кабинет. Когда она закрыла дверь, я сказал:
– Лена, солнышко, примерно с три часа вы мне не понадобитесь. Если вам не трудно, зайдите к доктору и попросите у него еще стимуляторов. Они могут понадобиться.
– Да, шеф, – она направилась к двери. – Только, шеф?
– Да?
– Просто я хотела сказать – не верьте, что Леонид писал за Него речи.
– А я и не верю. Ведь я слышал столько его речей — и читал эту.
– Леня, конечно, писал иногда ему речи. Как и Олег, впрочем. Даже я иногда занималась этим. Шеф использовал любые хорошие идеи, откуда бы они ни исходили. Но когда он выступал, то это были целиком и полностью его собственные мысли. От первого до последнего слова.
– Я знаю, Лена. Просто жаль, что именно эту речь он не написал заранее.
– Просто постарайтесь сделать все, что в ваших силах.
Так я и сделал. Начал с того, что заменил дюжину многосложных слов, от которых можно было вывихнуть челюсть и от которых могли взвыть собаки – более простыми синонимами. Потренировался — и вышел из себя, порвав речь в клочки.
Только полная импровизация доставляет актеру настоящее удовлетворение, и как же редко приходится иметь с ней дело.
В качестве слушателя я выбрал только Лену, и получил от Вадима заверения, что меня никто не будет подслушивать (хотя думаю, что этот гаденыш подслушивал). Я оделся, как для встречи с журналистами, сел в кресло и нажал на «Пуск». Через три минуты после того, как я начал говорить, Лена заплакала, а к тому времени, как я закончил (двадцать минут – сколько было запланировано для телевидения), она сидела неподвижно, в слезах и в оцепенении. Нет, я не позволили себе вольностей с позицией Президента; я просто немного изменил «упаковку» его мыслей, воспользовавшись выражениями из его прежних речей и собственным здравым смыслом, как я понимал Его.
Странно – я верил каждому слову из того, что говорил. И я был доволен, так как речь у меня получилась действительно отличной.
После этого мы собрались все вместе прослушивать мою запись и мое стереоизображение. Здесь было двое не посвященных, присутствие которых по мнению Вадима, должно было сдерживать Соловьева. Когда запись кончилась, я спросил:
– Ну как? Что будем исправлять?
Он вынул изо рта зубочистку и ответил:
– Нет. Если хотите мое мнение, то пустите запись в том виде, в каком она получилась.
Леонид снова вышел, но приглашенный на просмотр руководитель Совета Безопасности подошел ко мне почти со слезами на глазах:
– Господин Президент, это было здорово!
– Спасибо, Сергей Александрович!
Министр Внутренних дел вообще смотрел в пол, и казалось, не мог произнести ни слова.
Вскоре после просмотра я опять отключился. Полная имперсонизация с образом всегда выжимает меня досуха.
Часть шестая. Глава 11.
Я проспал больше восьми часов, пока меня не разбудили Быков с Габиуллиным.
– Шеф?
– Секундочку, что случилось?
Они выглядели обеспокоенными. Я никак не мог понять, чем. У них на лицах были смешаны и триумф, и беспокойство и смущение.
– Что случилось, Олег?
Следственный комитет арестовал Соколовского. Несколько групп начали работу по разным адресам. Они провели выемку документов...
Спросонья я всегда туго соображаю, и чтобы прояснить свои мысли, я помотал головой.
– А отчего это вас так беспокоит, Олег? Ведь вы, кажется, хотели не только дать объяснения, но и врезать по тем, кто действует против нас? И вопрос неожиданно стал решаться — сам собой.
– Да, конечно… Но… – он запнулся.
– Но что? Я не понимаю. Вы несколько лет строили планы, как свалить премьера, доставшего с прежней администрации. Вы знали, насколько ненадежны как союзники олигархи. Теперь вы добились своего. Снимите их, арестуйте, судите... – а вы выглядите как невеста, которая на свадьбе начинает размышлять, не бросить ли ей эту затею.
– Э-э-э… Вы еще мало сталкивались с политикой.
– Политика лишь самая грязная сторона обычной жизни. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Только меня от нее никогда не заводило и я избавлен от зависимости от нее.
– Видите ли, в политике главное – точно выбрать время.
– Именно так всегда и говорил мой родной папаша, прикрывая туда путь. А теперь, если я правильно вас понял, вы предпочли бы, чтобы ваши враги продолжали втихую сидеть во власти. Вредить и саботировать вашу работу. И к тому же иметь возможность нанести по вам удар неожиданно или мешать исподтишка?
– Позвольте, я объясню. Да мы действительно понимаем, что противники выступили в открытую против нас. Мы можем выиграть любое открытое противостояние, но сейчас ситуация зашла, похоже, слишком далеко. И мы не можем влиять... контролировать ситуацию...
– Ах, вот оно что. Вы не уверены, что победите? Вы думаете, что позволяя противникам сидеть во власти, саботируя вашу работу, вы можете стать сильней?
Олег задумался.
– Нет. Я думаю, что у нас довольно много шансов победить на любых выборах, да и без них.
– Так может быть, я все еще не проснулся? Разве вы не хотите держать страну под контролем?
– Конечно хотим. Но разве вы не понимаете, что означает для нас этот вызов?
– Я читал конституцию. Позовите министра внутренних дел и Госбезопасности. Они услышали речь и поняли ее как прямое поручение. Они имели достаточно материалов, чтобы арестовать Соколовского — в любой момент. Если они не могли сделать этого — без легкого намека на это, значит, болезнь президента и вы — сдерживали их от того, как все должно было все развиваться, само собой.
- Да... но понимаете...
Я понял, что это действительно довольно странно, не иметь воли сделать ни одного самостоятельного решительного поступка. Даже невзирая на всю мое антипатию к политике:
- Поясните подробней.
– У оппозиции есть несколько уровней и несколько направлений. Так же как есть несколько уровней неприкосновенности.
- То, что при больном президенте, этой информации у американцев – против него, уверенно и не боясь, выступают несколько мощных сил, говорит о том, что наш настоящий противник готов пойти в открытое наступление по всем фронтам и, оставаясь сам в тени, собирает против нас все силы.
- Но мы с ослабленными позициями, пускаемся в самое пекло...
Я старался понять его объяснения, но вдруг мое внимание занял совсем другой вопрос:
- А что американцы?
- На уровне МИДа идут приготовления к визиту Буша в Москву.
– Что? Американского президента? Ну, знаете ли! – тут я вспомнил снова, что никогда не занимался политикой и всегда старался быть подальше даже от обычных театральных интриг. В тот единственный раз, когда я попытался влезть в актерские разборки, и превратности моей профессии лишили меня сначала работы, а потом и денег.
– Так вы собираетесь отменить аресты, оправдать и защитить противника, сдаваться – и не станете отвечать? В принципе я не возражаю. Мне все равно, это не мои игры. У вас наверное всегда найдется возможность спровадить меня в тихое место, если вдруг вы почувствуете, что моя работа здесь окончена.
– Что? Бога ради, не волнуйтесь о себе. Когда вам будет надо, мы найдем десяток способов поменять вам документы и поселить вас жить добропорядочным бюргером недалеко Москвы или пошлем куда-нибудь под присмотром на острова в Тай или на Филиппины.
– Прошу прощения. Я забыл, что у вас на уме всегда более серьезные проблемы.
– Разве вы не понимаете? Президент сейчас не может появиться на людях. Он даже не сможет принять самостоятельное решение. Они нас спровоцировали — мы сделали рискованный ход и оказались в ситуации, когда любой ход предельно рискован...
– Что? Минутку, минутку… Не спешите. Во первых расскажите что с президентом. Как идет восстановление? Он уже начал вставать?
– У него был удар.. Он не приходил в сознание два дня. Как раз после той встрече в Торгово-промышленной палате. Мы все очень надеемся на его выздоровление, но похоже противники были в курсе его проблем...
– Но вы не уверены?
– Мы не можем быть уверены до конца. Шарков говорит, что о подобных воздействиях парапсихологии или химии нет клинических данных. Все зависит каждого отдельно взятого индивидуума и от того, какой именно наркотик был ему введен. Или того, какой экстрасенс повлиял...
- Вы хотите сказать, что страна осталась без президента, администрацию вынудили начать активные действия. Вы поссорились с олигархами, напрягли бизнес-элиту, воодушевили военных... А все, что у вас есть, это загримированный актер, который не имеет представления о политике?
- Ну... в некотором роде — да...
Я задумался.
- А как бы вы представили себе отступление в данной ситуации? Может быть, наступления и нет. Все идет само-собой. А то, что вы истерите — это просто паника в незнакомой ситуации...
Глава 12.
Сторонясь любой политики, будучи не искушенным в ней, обманом и из-за денег я вдруг оказался там, на самом верху и по самые по уши...
Нет, как актера меня заводила эта роль: льстили выходы на публику, софиты, внимание, регулярные появления в СМИ, сцена, зрители, журналисты, пожалуй, какой-то стимул давали наркотики — и я с удовольствием увязал в этой игре все глубже и глубже.
Судьба актера не отличается большим выбором.
Сегодня я играл в театре, в который никогда бы не зашел по доброй воле,
в пьесе, которая мне сначала не нравилась,
вначале просто изображая политика,
потом разговаривая от него,
затем позволяя себе додумывать за него слова и поступки —
я очутился в Игре, далеко выходящей за пределы своего круга, происхождения, компетентности.
Но я бы соврал, если бы сказал, что эта роль мне не нравилась: я делал то, о чем мечтает каждый актер: был на сцене каждый день, чувствовал драйв, импровизировал, порол отсебятину и иногда выходил за пределы авторского текста.
Заигравшись, я спровоцировал ситуацию, которая выходила далеко за пределы Театра. Брошенные слова попали в систему, получили резонанс, система стала жить своей жизнью, пошла «отсебятина» и реакция «зрителей». Отвечать за резонанс мне совсем не хотелось. И не хотелось заставлять отвечать за них — ту команду, призвала меня на эту роль, и которая знала о бардаке, в котором находился Театр.
Но «театр» играл спектакль,
Show must go on - и бросать «театр» я не мог.
После ареста Соколовского, события вокруг него стали стремительно развиваться, И можно было бы посочувствовать олигарху, который зарвался. Но с другой стороны, как я узнавал, одновременно стало стремительно ухудшаться состояние настоящего президента. Словно кто-то давил на управлявшие им неизвестные нам кнопки. Он умирал, угасая с каждый часом, не смотря на капельницы и лекарства.
Подозрения ближнего окружения подтверждались, Президент все-таки стал объектом атаки нового и неизвестного вида оружия. И при том, мы по прежнему не имели никакого представления, был ли это яд, вирус, то ли это было нематериальное воздействие неизвестной нам природы. Можно было приблизительно указать замешанных, но было невозможно каким-то образом объявить об атаке публично и назвать виновных.
Те, кто были в теме, понимали, что была совершена крупная диверсия не столько против конкретной личности, а против всей страны. Фактически началась война, но при этом, показывать вид или реагировать на ситуацию — было невозможно.
- Получается, что они держали его на поводке — до тех пор, пока я не пошел в атаку против их интересов? — спросил я Быкова.
- Честно говоря, я все больше в этом уверен. И доктор тоже.
- Тогда получается, что за нападением стоят дипломаты, первые лица оппозиции, кто-то из прежней администрации?
Быков покачал головой.
- Совсем необязательно. Скорей всего, даже наоборот. К примеру, дипломаты могли только создать условия для того, чтобы носитель оружия подошел к президенту на дистанцию воздействия. Оппозиция могла приблизить человека на нужное расстояние. Но пока мы не знаем «как» и «кто» - это лишь слова. Мы можем догадываться, что лица, которые применили оружие — связаны с дипломатами. Но ничего вменить в вину им не удастся. Они недосягаемы. Они уважаемые члены общества. Ведь они действительно могли ничего не знать, с ними могли вести Игру, как с пешками, рекомендовав или дав указание послу, олигарху или кому-то еще — на целесообразность совершения каких-то конкретных действий, не сообщая им про действительные причины. К тому же, подобная атака могла пройти не с первого раза... люди могли примелькаться.
- Но это прошло в посольстве и об этом знал олигарх, значит они могли оказаться если не управляемыми, то связанными с этими диверсантами?
– Боюсь, что именно так и обстоит дело.
Я помотал головой.
– Да уж... грязная политика.
– Не всегда – твердо ответил Быков. – Нет такого понятия «грязная политика»... это просто правила Игры. Просто иногда пелена спадает и натыкаешься на грязь, и кажется что кто-то хуже остальных.
– Не вижу разницы.
– Разница то есть. Какой-нибудь посол или олигарх, действительно, может быть марионеткой. И может быть управляемым скажем, шайкой негодяев за его спиной. Но Лидер обычно публичное лицо, который не может постоянно играть на несколько фронтов. Шеф все-таки является сильной личностью, и он никогда не был ничьей марионеткой. Он верит в правоту своего дела, он отвечает за свои слова, ведет за собой людей, которые действуют исходя из внутренних убеждений. Имея в виду него, могу утверждать, что тут грязи нет.
По конституции власть следовало передавать премьеру. Однако здесь была заминка. Личность премьера внушала президенту и его окружению стойкое отвращение.
В политике всегда много конкуренции. Это делает ее еще в этом очень близкой театру. Со стороны иногда кажется, что театр всегда может выгнать плохого актера, избавиться от интригана, стать единой командой. Но так кажется только со стороны. Театр — это своеобразный клубок из разных личностей и разных интересов, иногда совершенно противоположных. Театр — это не только сцена, но и кулисы. А там — та же политика.
Странное отношение к тому, кто по конституции был «вторым номером», кто стоял за спиной Президента, готовый за ним «подхватить знамя» - не было ни для кого загадкой. Этого человека назначили сверху — много лет назад, взяв с президента определенный набор обязательств: моральных, материальных и кадровых.
Михаил Безизьянов был фигурой харизматической.
Мне приходилось видеть таких актеров.
Любой нормальный человек испытывает к такому типажу самую искреннюю симпатию. «Красавчик». Такие в кино всегда получали главные роли - героев любовников, отважных милиционеров, уверенных в себе морализаторов, партийных секретарей и чекистов... Это не плохо — не хорошо, как говорится... Бог дал... Он всегда держался просто, естественно, обладал бархатным тембром, красиво говорил. Нравился женщинам, готовым «штабелями» лечь с ним. Но он как никто другой знал о своих природных талантах. И что греха таить — пользовался этими талантами.
Если не вслушиваться в слова, в интонации и особенно не смотреть на такого актера за пределами сцены — можно годами не замечать, что его настоящие поступки бесконечно далеки от той роли, которую он пытается играть.
Это все было далеко от меня и я был одним из немногих людей, к которым лично я испытывал искреннюю симпатию. Даже не смотря на шлейф из донесений и слухов — о том, как реальный человек отличался от своего публичного образа.
Если актер хорош собой, и пьеса написана правильно, то зритель может наслаждаться его присутствием такого актера на сцене и купаться в интонациях его голоса.
Что говорит человек не играет никакой роли.
Толпа принимает «образ», а не программу.
Толпе нужна икона, а не живой человек.
Собственно, потому в политике часто надо пристально всматриваться в человека и вслушиваться в его слова.
Его роль в администрации Быков назвал «смотрящий». Этакий наблюдатель, от которого не требовалось ни работы, ни действий. Собственно потому он и не обладал никакими настоящими рычагами. Он был своеобразным балансом (или баластом, как шутил Соловьев), чтобы президент не забывал, как он оказался президентом, кто его поставил, и какие обещания он давал.
Что мне надо было делать, чтобы играть роль Президента и чтобы выжить?
В политике не принято брать назад слова или действия. Собственно это тоже сближает политику с театром. Сейчас понимаю, что в той ситуации, если бы я стал играть отступление, брать свои слова про Соколовского назад — в игру мог «включиться» мой труп. Я кончено, доверял тем людям в окружении президента, с которыми общался. Однако... в случае отступления, мой труп мог стать намного полезней меня живого.
Я уже убедился, что в отсутствии живого президента, его окружение может поддерживать видимость его нормальной работы несколько недель и даже месяцев.
В театре ответственность другая. И больше ситуаций, когда твой неудачный «перформанс» можно переиграть, развернуть, обыграть иначе... В конце-концов, актер может гениально отыграть свой ляп, может гениально сыграть на следующий день. И в театре проигравшего актера не пристреливают. В театр не попадают безвозвратно, без малейших шансов оттуда выбраться... Цена ошибки в театре — велика, но не настолько, как в политике.
Однако все было не так уж плохо. Во-первых, противник, кем бы он ни был — ничего не понимал в ситуации тоже. С арестом Соколовского — он лишился одной из своих самых сильных карт. Кроме того, противник вряд ли хорошо понимал ситуацию с двойником, ведь тогда он не стал бы «дожимать» настоящего президента, делая мою фигуру более сильной.
Судя по тому, что я понимал про Соколовского, тюрьма для него была только началом. На мой стол вдруг стали попадать многочисленные отчеты силовиков — и не только про Соколовского.
Наверно любой актер сам по себе уже безжалостный циник. Роль политика делает эту природу еще более жесткой. Сочувствия и жалости этот человек во мне не вызывал никаких. Я понимал, что он был как-то связан с болезнью и устранением настоящего президента. Люди, которые были связаны с олигархом — имели непосредственное отношение к оружию, которое было применено. Мои действия были защитой, возмездием, пусть это прозвучит громко «государственной обороной».
Но понимая, что моя жесткость спровоцировала атаку на настоящего президента, мне иногда все-таки хотелось сделать что-то, чтобы спасти его. Даже отменить действия силовиков. Отменить свои слова, свое выступление.
Через два дня я выступал на коллегии Министерства внутренних дел. Мое появление встретили аплодисментами. Я понимал — почему: именно я инициировал действия, основанные на общественном протесте против беспредела бизнеса, бессилия власти. Возможно, эти аплодисменты относились не совсем ко мне. Однако в тот момент я снова прислушался к реакции публики — и повторил то, что говорил раньше, усилив некоторые пассажи и интонации.
В разных тезисах и с разной силой я повторял все то, что говорил накануне. Меня раз двадцать прерывали аплодисментами. Десятиминутное выступление продолжалось почти час. Если бы лидера страны можно было вызывать «на бис», в тот день мы с силовиками переписали бы все театральные рекорды у Гинесса. Ну, кроме Северной Кореи, наверно...
Наверно, политические лидеры, не хуже актеров должны чувствовать ожидания публики.
Продолжение - https://radmirkilmatov.livejournal.com/149735.html